![Флаг МАГАТЭ. Фото: iaea.org](https://network.bellona.org/content/uploads/sites/4/2024/09/IAEA-flag.jpg)
МАГАТЭ обеспокоено приближением линии фронта к Курской АЭС
Об этом заявил глава МАГАТЭ Рафаэль Гросси во время своего визита на станцию после захвата части Курской области войсками Украины
News
Publish date: 27/02/2003
Written by: Григорий Пасько
News
23 декабря в колонии строгого режима, где я отбывал срок незаконного наказания, должно было состояться плановое заседание административной комиссии. Обязаны были решать, на кого из осужденных можно посылать документы в суд для условно-досрочного освобождения (УДО). 23-го комиссии не было. В бараке ко мне подошел зек по кличке Мина, у которого срок УДО вышел еще летом, и сказал: «Этот мутняк наверняка из-за тебя развели».
На следующий день меня сорвали с работы и вызвали в барак. В кабинете начальника отряда сидели две тетки в форме и сам начальник — молодой рыжий лейтенант Максим Ларин. Попросили рассказать о себе, перелистнули какие-то бумажки на столе. И вдруг сразу и резко: «Признаете ли вы свою вину в соответствии с приговором?» Я ответил, что не признаю и никогда не признаю. И вышел.
Мина сказал, что это было заседание совета воспитателей, какое обычно бывает перед подготовкой документов на УДО.
Вечером ко мне подошел один человек и сказал, что у него срок УДО, как и у меня, подходит 25 декабря, и что комиссия, скорей всего, будет именно в этот день. Другой сказал, что мне нужно быть очень осторожным: не исключено, что меня попытаются убить.
25-го комиссии не было. Я отдал заявление отрядному офицеру с просьбой представить мои документы в суд.
26-го один из замов «хозяина» вызвал и спросил, признаю ли я свою вину. «Не признаю», — ответил я.
27-го вызвал «кум» — оперативный работник, специально «прикрепленный» ко мне. «Вы же понимаете, — сказал он, — что непризнание вами вины лишает вас возможности надеяться на УДО…» Я понимал. И сказал ему, что готов отсидеть оставшийся срок, но вины своей — несуществующей, никогда не признаю. И тут «кум» сорвался: «Ну, так и из лагеря ты никогда не выйдешь!» Когда он волновался, сразу переходил со мной на «ты».
Комиссия состоялась только 30-го. В огромном зале столовой, больше похожем на самолетный ангар, чем на помещение для людей, на сцене (столовая была одновременно и клубом) стоял стол. За столом сидели начальник колонии и его заместители. Замполит подавал бумажки полковнику Полякову, тот зачитывал две-три фразы и вызывал осужденного по фамилии. Зек подходил к трибуне с микрофоном и отвечал на вопросы.
— Почему у вас нет благодарностей?
— Об этом не у меня надо спрашивать.
— Когда было последнее взыскание?
— Не помню.
— Садитесь. В просьбе об УДО вам отказано.
Затем выходил следующий, и следующему тоже отказывали.
Поляков назвал еще одну фамилию. Никто не откликнулся. Он повторил. Снова тишина. Полковник отбросил папку с документами в сторону. Через какое- то время в зале встал человек. На него сразу накинулись с вопросами заместители начальника колонии — «хозяина»: зачем встал? Человек ответил: «Называли мою фамилию». Хозяин спросил: «Почему раньше не встал?» Зек молчал. Поляков пролистнул бумаги и сказал: «Здесь написано, что у вас за все время нет взысканий. Так вот, за то, что не встал вовремя, я объявляю выговор. В УДО отказать». Человек сел.
Затем был зачитан длинный список тех, чьи документы решено было направить в суд на УДО. Фамилия того, у кого срок, как и у меня, вышел 25-го декабря, в этом списке была. Моей — не было.
Я подошел к Полякову, и спросил — почему меня не оказалось в списках? Полковник замялся, забормотал что-то невнятное: дескать, срок только вышел, у нас по закону еще месяц для принятия решения, и мы его 13-го января примем, и проведем комиссию… Я сказал ему, что точно знаю фамилии лиц, у которых срок вышел 25-го, а они, тем не менее, уже прошли комиссию. Полковник промолчал.
Наступил Новый год. 4 января меня вызвал зам по БОР (по безопасности и оперативной работе) подполковник Гулеватов, главный гэбэшник лагеря. Он сказал, что в письме жене я написал такую фразу: «Знать бы, какая сволочь вычеркнула меня из списка поощрений…» Слово «сволочь» он расценивает, как оскорбление всей администрации. Будет проведено расследование, и я буду наказан. Здесь надо пояснить, что все четыре месяца в лагере я работал в деревообрабатывающем цехе столяром. За хорошую работу «бугор» (бригадир) и «мастер» (сотрудница лагеря) представили меня к поощрению. Но чья-то гаденькая ручонка меня из списка вычеркнула. Не доверяли мастеру и «бугру»? Скорей всего — выполняли указание гэбистов.
Я сказал, что все понял. «Что все?» — переспросил Гулеватов. «Все, — ответил я. — И почему комиссии не было, и почему ее для меня уже никогда не будет, и какую характеристику мне напишут…»5 января замполит в компании с двумя офицерами вызвал меня в штабное здание. «Пишите объяснительную, — заученно сказал он. — Не напишете — зачтем как два взыскания сразу». Я сел писать. Пока я писал, офицеры говорили о ценах на бензин и машины. Ни один из них ни разу не употребил нормативную лексику: только маты-перематы. Меня же обвиняли в том, что я в письме использовал жаргонное и нецензурное одновременно слово — «сволочь».
Уходя, я спросил: нашли ли они того, кому конкретно я адресовал слово из письма? Пока они думали над ответом, я вышел.
8 января состоялась беседа с «хозяином». Он сказал, что разбирательство продолжается, выслушал меня, посочувствовал, что «ситуация» со мной длится шестой год, и что он, дескать, понимает, что нервы у меня напряжены… Посоветовал готовиться к комиссии.
10 января Поляков сказал, что меня наказывать не будут, решено ограничиться беседой. Подтвердил насчет комиссии 13-го. После обеда состоялась еще одна беседа: снова спросили, признаю ли я свою вину. Я снова ответил, что не признаю. Вечером подошел незнакомый зек и сказал, что заточку в спину я могу получить в строю ранним утром, когда темно и вокруг много народу.
Я понимал, что идет какая-то закулисная игра, какая-то возня. Мне нужен был совет: писать ли заявление в суд или ждать мирного разрешения шараханий администрации колонии. Но писем мне не выдавали, мои письма не отправляли, телеграмму мою не отправили и телефонный звонок не разрешили. Они явно чего-то ждали, какой-то последней команды — от руководства ГУИН края. Те же — от ГУИН РФ. Те же, видимо, слушали, что им прикажет ФСБ.
13-го комиссия не состоялась. Полякова куда-то срочно вызвали. Я написал заявление в суд об УДО. Теперь уже окончательно было ясно, что комиссии не будет для меня ни в январе, ни в феврале.
14 января на работе я случайно порезал резаком руку. На производственной зоне такое случается довольно часто: работа есть работа. Случалось, что на старых станках зеки и пальцы себе отрезали. В случае со мной началось невообразимое. Чуть ли не у всех членов бригады взяли объяснительные записки: как случилось ЧП? Все написали: обрезал дверь, нарвался на сучок, резак соскользнул… Специально из отпуска был вызван «кум». Он заставил и меня написать объяснительную. Я спросил, к чему этот цирк? Он ответил: а потому, что сейчас мы будем решать вопрос о возбуждении в отношении тебя уголовного дела за членовредительство. (По этому «тебя» я понял, что команда «мочить в сортире» уже поступила).
15-го по радио сообщили, что мой адвокат Иван Павлов обратился с заявлением в суд о предоставлении мне условно-досрочного освобождения. Вечером того же дня ко мне подошел неизвестный и сказал: «Ночью не спи. На тебя искали „торпеду“». Это означало, что, по сведениям этого зека, администрация колонии искала исполнителя убийства. Очевидно, предполагалось это сделать ночью, а потом списать все на «разборки уголовников». Разборок, правда, не могло быть по определению, потому что у меня со всеми зеками были хорошие отношения. В каждом из них я, прежде всего, видел человека. И никому никогда не отказал в помощи. Когда в самом начале моего пребывания в лагере зашла речь о возможной организации моего убийства руками ЗК, один из авторитетных осужденных сказал: «Если хоть волос упадет с головы Пасько, весь лагерь на уши поставим, а „торпеда“ и десяти минут не проживет». Поэтому я не уверен, что представители исполнительной (во всех смыслах слова) системы смогли бы найти того, кто решился бы сунуть мне заточку в спину.
16 января поздно вечером (обычно преступления совершаются в это время) меня спешно вызвали к «хозяину». В кабинете Полякова сидело почти все руководство колонии. Поляков, глядя в пол, сказал: «Мы решили объявить вам выговор за письмо. Распишитесь в постановлении». В бумаге было написано, что я оскорбил «органы государственной власти». Я подумал о том, что сволочей на свете, как оказывается, гораздо больше одной. Поляков еще что-то говорил, но я его уже не слышал. Мне было стыдно за него. Взрослый мужик, наверное, в целом неплохой. Меньше года до пенсии. И так замараться, так опуститься, так унизиться перед КГБ. Мне было тошно и противно.
17-го утром я попросился к Полякову на встречу. Один на один. Он принял меня в своем кабинете. Рядом сидело трое. Одним из них был полковник КГБ. Я достал бумажку, исписанную мною ранним утром, и, волнуясь, зачитал все, что думаю о лагере, его руководстве, системе УИН в целом и о КГБ в данной ситуации. Там было о том, что своим выговором за пять дней до суда Поляков дискредитирует всю пенитенциарную систему России, а тупые сотрудники КГБ своими провокациями подрывают к тому же и авторитет государства в целом и Путина в частности.
В кабинете висела тишина. Молчал и гэбэшник. Поляков сказал что-то о том, что свидания и звонки мне уже не положены. О дискредитации системы — ни слова. Я думаю, что они все прекрасно понимали, даже мысленно могли представить себе ту позу, в которую их поставило КГБ. Нехорошая поза, особенно в лагере строгого режима.
19 января был 1000-й день моего общего пребывания в плену у «системы». Тысяча дней стрессов, недосыпаний, нервотрепок… В этот день мне снова сообщили, что на администрацию давят, и возможны шаги по моей ликвидации.
20-го я сказал Гулеватову: если он не прекратит подсылать ко мне своих провокаторов, то я точно кого-нибудь из них придушу. И плевать я хотел на их УДО.
21-го мне отдали письмо от Гали, написанное еще 4-го января.
22-го в колонии состоялось выездное заседание Уссурийского городского суда, на котором рассматривались вопросы об УДО. Мину освободили. Всего он отсидел 28 лет. Меня в списках не было. После обеда меня вызвали в комнату свиданий. Я увидел Ивана Павлова и Александра Ткаченко. Наверное, я очень плохо выглядел, потому что когда они меня увидели, лица у них стали напряженными. Разговор с ними меня слегка успокоил. К тому времени я уже был готов к решению суда об отказе мне в УДО. Но сдаваться без боя не собирался. Non cecidit animus. Дух не ослабел.
Мои защитники сообщили, что суд по моему заявлению состоится завтра, 23-го января. Ночью, накануне суда, я почти не спал. Перечитывая одну из своих тетрадок, обнаружил цитату из «Крыжовника» Чехова: «Но есть ли порядок и законность в том, что я, живой, мыслящий человек, стою надо рвом и жду, когда он зарастет сам или затянет его илом, в то время как, быть может, я мог бы перескочить через него или построить через него мост? И опять-таки во имя чего ждать? Ждать, когда нет сил жить, а между тем жить нужно и хочется жить!» Наверное, я знал, во имя чего мне нужно было переждать эту ночь перед судом.
23-го состоялся суд. Его описание — это отдельная «песня». Скажу лишь, что, на мой взгляд, администрация колонии была просто в шоке оттого, что судья Мария Стебновская приняла решение о моем условно-досрочном освобождении.
…Я попытался лишь схематично описать месяц накануне своего освобождения. «За кадром» остались «мелочи» — бессонные ночи, подлые разговоры одних сотрудников администрации и откровенная поддержка других, сочувствие зеков и многое другое. Я не знаю, какие подводные течения привели судью к решению освободить меня. Не верю, что их не было: в нашем государстве их не могло не быть!
Впереди — снова борьба. За полное оправдание. Вряд ли это произойдет без решения Страсбургского суда. Вряд ли это произойдет в этом году. Но уже легче. Я снова могу заниматься любимым и — надеюсь — нужным делом: быть журналистом. Я точно знаю, что настоящая журналистика легкой не бывает. Как не были легкими годы моей работы в редакции военной газеты. Как не был легким месяц перед освобождением.
Очередная пропасть позади.
Что впереди?
Об этом заявил глава МАГАТЭ Рафаэль Гросси во время своего визита на станцию после захвата части Курской области войсками Украины
Обзор событий в области ядерной и радиационной безопасности, имеющих отношение к России и Украине.
Обзор событий, влияющих на окружающую среду в российской Арктике – в первую очередь факторов, вызывающих риски загрязнения и влияющих на процесс изменения климата
Какие могут быть риски и потенциальные мотивы захвата станции